Про власть

image

Нет, не про ту — большую, а про нашу — житейскую, ежедневную. С которой мы сталкиваемся и живём каждый день. И забавно и грустно смотреть, как действуют люди, у которых есть её хоть немного, хоть самую капельку.

Вот мы на стекольном заводе.
— Не ходить туда с ребёнком! — кричит мне из будки охранник, — Там не закреплено! Пусть на парковке гуляет.
Много чести, конечно, подойти и вежливо попросить.
— Не стоять в эту кассу, мне инкассацию делать надо! — в магазине.
— Раздевайте детей! Несите взвешивать, — слышно в 7 утра в роддоме.

Про обращение с роженицей — вообще промолчу лучше.
— Сесть в машину, — командовал мне инструктор по вождению.
— Паспорт! Проезжаем, — говорит таможенник на границе.

Почему вот так? Почему не сказать вежливо, не сообщить, пусть не с улыбкой, но хотя бы не с таким зверским выражением лица. Попытаться сделать вид, что жаль, что приходится не разрешать или требовать что-то. Сочувствие какое-то, не знаю.. Просто — доброе или хотя бы нейтральное лицо.

Нет. Все это — в приказном и нетерпящем возражения- тоне.
А, если попросить, если вежливо сказать, то что?
Начнутся вопросы: а, почему, а, зачем? Несогласные появятся, а то и в морду вообще за такую вот вежливость получить можно. Поэтому — вот так. Безапелляционно, жёстко и, немного, как мне кажется, гогоча и раздуваясь внутри от собственной значимости.

Остановились, помню, с мужем и дочкой в темноте возле одного здания. Муж по телефону говорит. Тут же вышел солдатик:
— Здравия желаю! Прошу прощения, останавливаться здесь нельзя — военный объект. Отойдите, пожалуйста, подальше.
Мне лично захотелось чуть ли ни на шею кинуться в солдатику этому: — Служивый, миленький, спасибо, что так вежливо попросил.

Что же случается, когда люди получают власть? Маленькую, но свою — будку охранника, кассу на почте, окошко выдачи справок, форму таможенника…
Они получают, наконец, что-то своё? То, что никто не отнимет? Никто не скажет ему: поделись, жадина. Не будь таким плохим мальчиком!
Почему они не уважают чувства других? Потому что другие тоже обязаны были делиться своими игрушками? А теперь у вас нет, а у меня есть — хи-хи-хи.

А что в семье?

Мужья получают власть на жёнами, жены над мужьями — ты мне должен. И все они получают власть над своими детьми. А, некоторые, ещё в силу своего авторитета, профессии, возраста или просто: а почему бы и нет, — над чужими.
И тут, мне кажется, раскрываются самые тёмные стороны человека. Хочешь узнать, какой он — дай ему власть. Пусть маленькую. Пусть в будке охранника. Ты все увидишь.
Что уж говорить про собственных детей, власть над которыми безраздельна и безгранична.

— Не прыгай! Встал сюда! Ешь, я сказала.

Обзывать, бить, орать, запрещать, наказывать, выставлять ультиматумы, — и все вот это вот прочее, — мы считаем, что имеем право. По праву своей власти, по праву родства, по праву того, что они меньше, слабее и зависят от нас. И мы, естественно, имеем право им указывать, предписывать и запрещать.
Разве не так? Так-то оно так. Но, кажется, мы о чем-то забыли.

Всегда, где есть права, есть и обязанности. И это не только обязанности ухода — приготовить еду или купить одежду по возрасту. Это что-то другое. Что сопровождает запреты. Без чего запрет — это детский каприз: а я так хочу.

Обязанность отвечать за свои поступки, за свои слова, за свои реакции. Пусть не сейчас, но потом все это: не лезь, отстань, встала вот здесь, что ты там копаешься, что тебе ещё от меня нужно, — все это к нам вернётся. Как мы относимся к детям, так и они будут относится к нам. Ничего нового.

Обязанность брать на себя ответственность не только за запрет, не только за форму его подачи, но и за последствия запрета. Принимать на себя недовольство, злость и раздражение. Ну, не может человек радоваться, что ему только что запретили смотреть мультики. Или не купят мороженое. Не может он.

Как и мы не можем радоваться, что касса, в которую мы 20 минут простояли, закрывается на инкассацию или сломалась.
Но при этом мы хотим, чтобы нам хоть как-то посочувствовали:
— Извините, касса закрывается. Мне жаль, что вы простояли здесь напрасно 20 минут, — искренне.

Тогда, вроде как, все понимаешь: жизнь, такая жизнь. Не может в ней быть все, как я хочу или как мне удобно.

Может, и нам стоить проявить немного сочувствия к тем, кому мы что-то запрещаем, поучаем, указываем и для кого придумываем законы? Может, тогда не придётся от них обороняться и защищаться с неприступным лицом, боясь на самом деле, получить по нему же…