Высокочувствительные дети: совершенный ужас или ужасное совершенство? Продолжение.

Когда родилась моя дочка, я думала, что всё у меня будет как у людей: двадцать минут кормится, три часа спит, по пустякам не беспокоится, какает, улыбается и познаёт мир в теплых объятиях мамы.

Но в самого начала что-то пошло не так. Она родилась и посмотрела своими большими печальным глазами так, что мурашки побежали у меня по спине. Она словно видела меня насквозь. Казалось, что она уже давно все знает об этом мире. Хуже того, она все знает обо мне. Тогда я ещё не поняла, какой это ребёнок. Тогда я увидела лишь краешек, небольшую часть того, с чем мне пришлось жить дальше. И этот краешек мне не понравился.

Я не знала, что мне делать. Известные до этого рекомендации, за которые я собиралась держаться, не помогали. Ожидаемые двадцатиминутные прикладывания превращались в многочасовые изнуряющие тренировки на выживание. Я путалась в советах, бросалась от одного специалиста к другому, но никто не мог обьяснить, что с моим ребёнком. В основном все говорили, что со мной что-то не так: я слишком переживаю, у меня мало молока, у меня неправильная грудь, мне надо пить зелёный чай, таблетки, сворачивать ГВ, делать массаж, давать успокоительные, мультивитамины для мозговой деятельности и тому подобное.

Мы проходили кучу обследований, делали анализы и исследовали работу мозга. Мы объездили множество неврологов. Но чем больше диагнозов ставили моему ребёнку, чем серьёзнее препараты назначали, тем чаще я чувствовала, что теряю её. Теряю связь с моей маленькой девочкой. Её глаза больше не смотрят мне прямо в душу, сосредоточенно и цепко, они рассеяно блуждают вокруг. Да, она лучше спит. Но это – не мой ребёнок. Я не могла обьяснить, почему, но не мой.

Тогда я приняла решение больше не обследовать её и не лечиться. Тогда я взяла вину за её неправильность – на себя. Я считала себя виноватой в том, что моя дочка – такая. Или, вернее, не такая. В чем не такая? Сейчас расскажу.

Младенцем она могла спать только с грудью во рту. Или в движении. Везёшь в коляске, несешь в слинге – спит. Стоит на секунду остановиться – она тут же просыпается. Она не спала всю ночь почти до четырёх лет. Почти четыре года она просыпалась по пять-шесть раз за ночь. Ветер, дождь, солнце, снег, температура воздуха, – все влияло на неё. Она могла проснуться от малейшего дуновения ветра, его порывов она боялась и плакала. Солнце вызывало у неё сильнейший дискомфорт. Без солнечных очков до сих пор глаза у неё быстро краснеют.

Она моментально перевозбуждалась. Достаточно было прийти к кому-то в гости или в кафе, она начинала плакать и кричать. И речи не было о том, чтобы там она могла уснуть. Прикладываться к груди она могла только в тишине, лучше всего в затенённой шторой комнате. Яркий свет, громкий звук отвлекал ее, она не понимала своего дискомфорта и начинала плакать. Мне было очень трудно посещать магазины, торговые центры, потому что даже в местах для кормления играет музыка, горит яркий свет, а по громкой связи передают, что прямо сейчас состоится розыгрыш призов.

Мне нужно было четко следить за её режимом, потому что любое изменение влекло за собой тяжелое укладывание на ночь и более беспокойную ночь, чем обычно.

Она поздно начала ползать, сидеть и говорить. Она очень боялась других детей. Младенцы и дети постарше, ползающие друг по другу, вызывали у неё панику и шок. Незнакомые взрослые, знакомая бабушка и соседи, – единственную реакцию – вцепиться в маму и плакать. Поэтому походы в гости или сколько-нибудь шумные места были нам недоступны довольно долго.

Ей всегда было слишком много всего вокруг. Как будто она была не в состоянии переварить все, что она видит и чувствует. Как будто фильтры, которые должны отсекать лишнее, не работали. Ее мозг принимал все. Она впитывала и не успевала обработать. Ей было плохо.

Она всегда была очень осторожной. Она не будет ничего делать, пока не будет уверена в том, как это делать. Так было с ходьбой и речью. Она не делала робких первых шагов. Она просто начала ходить. И она не говорила до тех пор, пока не созрела до того, чтобы сказать то, что она хочет сказать. Когда она начала говорить, она тут же выдала все книжки и стихи, что я ей прочитала к этому времени.

Она плохо развита физически. Она почти не умеет бегать, ей нужно время для того, что соориентироваться в обстоятельствах. Она не умет быстро отвечать на вопросы. Она плохо справляется со своими эмоциями. Она очень уязвима. Она очень нежная и ласковая. И очень наивная. Мягкая. Открытая. Неискушенная. Она боится физического воздействия и сторонится физического контакта с незнакомыми. Её почти невозможно принудить или заставить сделать что-нибудь. Она не станет делать то, чего не хочет.

В пять лет моя дочка сама научилась читать и писать. Я до сих пор не понимаю, как у неё это получилось. Она потрясающе формулирует. Она выдаёт сложную, хорошо продуманную, речь. Она много рисует. Строит, лепит, изобретает. У нее потрясающие идеи. Ее интеллектуальное развитие обгоняет эмоциональное.

Самое трудно для меня – не вмешиваться. Не лечить массажами гипотонус, таблетками и каплями – неуравновешенность, неврологами – ее внутренний мир. В какой-то момент я поняла, что все это неотделимо друг от друга. И её картавое «р», и спотыкания на ровном месте, и цепляние за меня вплоть до желания забраться под кожу, и ее рисунки, и её многослойное видение мира.

Теперь, спустя шесть лет, я понимаю, что не моя вина в том, что она такой родилась. Она пришла ко мне уже готовым продуктом, чтобы именно я растила ее, чтобы именно я увидела и помогла распаковать багаж, который она принесла с собой. Я поняла, что всё, что я могу – это быть теплым и надёжным домом, куда она сможет возвращаться, чтобы отдохнуть. Я поняла, что не в моей власти что-то в ней изменить. Изменить её смогут только её дети.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *